Концепт свободного перехода цифрового права в ракурсе учета воли обязанного лица

Введение

Корневая особенность обращения цифровых прав, получившая прямое отражение в п. 3 ст. 141.1 ГК РФ¹ при установлении рамочного юридического режима названных неординарных объектов, состоит в том, что переход цифрового права на основании сделки не требует согласия обязанного лица. Специальное законодательство, посвященное отдельным цифровым правам (Федеральный закон «О привлечении инвестиций с использованием инвестиционных платформ и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» от 2 августа 2019 г. № 259-ФЗ² (далее — Закон об инвестплатформах) и Федеральный закон «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» от 31 июля 2020 г. № 259-ФЗ³ (далее — Закон о ЦФА)), материально-правовой составляющей оборота цифровых прав почти не касается, оставляя за скобками, среди прочего, рассматриваемый в настоящей работе узкий аспект.

Между тем толкование п. 3 ст. 141.1 ГК РФ (в том числе в срезе границ его применения предметного и субъектного толка, а равно оценки данной нормы, притом что она не содержит запрета на какую-либо корректировку, в качестве императивной или, напротив, диспозитивной) вызывает определенные интерпретационные сложности; под сомнение порою ставится и практическая целесообразность непоколебимости концепта свободной циркуляции цифровых прав.

Сфера действия п. 3 ст. 141.1 ГК РФ: общие замечания

Область приложения исследуемого концепта довольно обширна: в частности, п. 3 ст. 141.1 ГК РФ подлежит применению безотносительно к природе оцифрованных прав (обязательственная либо иная). Тем не менее она не является безграничной, причем ее сужение производится законодателем через фиксацию следующих ключевых положений.

Во-первых, речь идет о смене обладателя цифрового права на основании сделки. Конечно, данному постулату тоже присуща масштабность, так как набор соответствующих сделок никоим образом не ограничивается (они могут быть возмездными и безвозмездными, иметь различную каузу и т. п.).

Отметим, что квалификация некоторых актов как сделок, влекущих именно переход права (для целей применения п. 3 ст. 141.1 ГК РФ), к сожалению, является неоднозначной. Это, например, относится к договору залога, заключение которого само по себе, естественно, не вызывает указанного юридического эффекта; вместе с тем в силу п. 1 ст. 358.2 ГК РФ для залога права законом или соглашением между правообладателем и его должником может вводиться требование о согласовании с должником, тогда как для перехода цифрового права данная опция не проговаривается. Поэтому вовлечение залоговых сделок в сферу действия п. 3 ст. 141.1 ГК РФ становится возможным только при его расширительной трактовке (но лучшим способом преодоления туманности, разумеется, будет соответствующая корректировка законодательства; в любом случае ввиду рассогласованности регулирования схематика отчуждения и передачи в залог цифрового права выглядит неубедительно).

Кроме того, абсолютно очевидно, что переход цифрового права может происходить и по иным основаниям, например в результате универсального правопреемства при наследовании по закону. При буквальном истолковании нормы в таких случаях необходимость согласования с обязанным лицом трансферта цифрового права априорно не исключается (и во внимание следует принимать специальные требования законодательства). Однако подобное дифференцированное регулирование, исходя из юридико-фактической основы перехода прав, причем с облегчением режима для случая совершения сделки (а не переноса права на другое лицо в силу закона при наступления предусмотренных им обстоятельств), кажется несколько странным.

Парадоксальность означенного дуализма подходов выглядит особенно рельефно при возможной квалификации наследования цифровых прав по завещанию либо наследственному договору как разновидности перехода объекта во исполнение сделки (правомерность совершения сделок mortis causa по поводу цифровых прав особых сомнений не вызывает (Zhanabilova, 2023, рp. 39–42)). Формальные резоны для подобной трактовки имеются (в частности, п. 3 ст. 141.1 ГК РФ изучаемый концепт распространяет на переход объекта, а не на сугубо его передачу), и при следовании ей преемство в цифровых правах может различаться в зависимости от основания наследования, что едва ли органично и рационально.

Во-вторых, субъектом, чье мнение индифферентно, объявляется лицо, обязанное по цифровому праву.

Сразу уместно оговориться, что законодатель отказался от использования термина «должник». Это, судя по всему, объясняется прежде всего тем, что цифровыми могут признаваться, помимо обязательственных, иные права (например, корпоративные); должником же принято именовать не всякое обязанное лицо, а участника именно обязательственно-правовой связи.

На этом фоне не вполне точными кажутся рассуждения О. А. Полежаева о том, что «по смыслу п. 3 ст. 141.1 ГК РФ для существования цифрового права необходимо существование должника [здесь и далее курсив в цитатах наш. — Ю. П.] и кредитора…» (что, в свою очередь, сигнализирует «об обязательственно-правовой природе цифрового права») (Polezhayev, 2023)⁴, так как цифровые права, повторимся, не замыкаются на чисто обязательственные правомочия (и, соответственно, обязанное лицо не всегда может быть идентифицировано в качестве «должника» в традиционном понимании этого слова). В том числе по аналогичным мотивам не можем в полной мере поддержать и вывод Д. А. Нигматзяновой о том, что «российский правопорядок придал цифровым правам обязательственный характер, так как всегда должно существовать обязанное лицо» (Nigmatzyanova, 2024, р. 101); небезупречность этого заключения, помимо прочего, обусловливается тем, что обязанное лицо наличествует в любом правоотношении, а не только в обязательственном.

Необходимость запроса согласия иных, нежели обязанный по цифровому праву, субъектов п. 3 ст. 141.1 ГК РФ не отрицает (т. е. блокирование действия режимов согласования является избирательным, точечным). Поэтому, скажем, распоряжение цифровым правом, принадлежащим несовершеннолетнему гражданину в возрасте от 14 до 18 лет, может нуждаться в одобрении законных представителей (ст. 26 ГК РФ); не отвергается действие режима согласования совершения сделок другими участниками общей совместной собственности (ст. 253 ГК РФ) или залогодержателем (п. 2 ст. 346 ГК РФ), и т. д. В целом такой подход вполне обоснован: цифровизация инфраструктуры оборота прав не должна приводить к умалению фундаментальных условий совершения гражданско-правовых сделок.

Нет полной ясности по поводу (не)обоснованности рассмотрения в качестве обязанного по цифровому праву субъекта (для целей задействования изучаемого концепта) третьего лица, предоставившего обеспечение исполнения обязательств, удостоверенных цифровыми финансовыми активами (п. 10 ч. 1 ст. 3 Закона о ЦФА), например залогодателя, поручителя или гаранта⁵. В оптике охраны интересов обладателя цифрового права и достижения единообразия алгоритмов взаимодействия этого субъекта с иными акторами предпочтительна экстраполяция п. 3 ст. 141.1 ГК РФ и на указанных лиц (но сто́ит признать, что данный вывод из закона явным образом не следует).

Смысл и юридическое значение концепта свободного перехода цифровых прав

Итак, пункт 3 ст. 141.1 ГК РФ закрепляет принцип свободного (в плане необязательности учета мнения обязанного лица) совершения сделок, опосредующих переход цифровых прав. Это, разумеется, усиливает оборотоспособность (ликвидность) данных объектов, повышает их рыночную привлекательность.

Правда, распорядительные акты могут совершаться лишь в конкретной информационной системе (п. 1 ст. 141.1 ГК РФ), и такая «герметичность» нередко воспринимается как повод для оценки цифровых прав в качестве ограниченно оборотоспособных объектов. Из этой установки, например, исходит А. С. Мограбян: «…анализ ст. 141.1 ГК РФ, — констатирует автор, — позволяет утверждать о законодательном ограничении в оборотоспособности цифровых прав» (Mograbyan, 2022, р. 144); с этим соглашаются Н. В. Перепёлкина и П. Е. Перепёлкин, подчеркивая (причем со ссылкой на ст. 129 ГК РФ), что императивы касаемо допустимости реализации цифровых прав и распоряжения ими «исключительно в пределах… технологической инфраструктуры» информационной системы позволяют отнести цифровые права к «объектам… с ограниченной оборотоспособностью…» (Perepyolkina & Perepyolkin, 2025, р. 117). Впрочем, приведенная интерпретация оправданна при сверхшироком понимании ограниченной оборотоспособности объектов (а законодатель дает к тому основания: в п. 2 ст. 129 ГК РФ в ныне действующей редакции список возможных ограничений, не имеющих прямого отношения к рассматриваемой ситуации, является открытым). В любом случае важно, что рестриктивные указания п. 1 ст. 141.1 ГК РФ, имеющие преимущественно организационно-технический характер, сами по себе не ограничивают оборотоспособность цифровых прав в субъектном плане (т. е. в ракурсе принадлежности объекта только определенным участникам оборота) либо с точки зрения контроля за совершением сделок (когда легитимное совершение сделок с объектом может предполагать получение специального разрешения)⁶.

Логично предположить, что сквозь призму анализируемого концепта (по крайней мере при его восприятии как безусловного и императивного):

а) нейтрализуется действие соответствующих положений о согласовании совершения сделки (при этом в ситуации, когда разрешительный порядок установлен законом, речь идет об отсутствии необходимости запроса согласия третьего лица на совершение сделки в смысле ст. 157.1 ГК РФ);

б) блокируется возможность введения режима согласования в порядке децентрализованной регламентации (прежде всего договором).

Тем самым обязанный субъект, по инициативе которого право «возникает непосредственно в цифровой среде, в привязке к электронному маркеру», как точно подмечает Л. А. Новоселова, «заведомо соглашается с тем, что право переходит по правилам информационной системы», не нуждаясь в его одобрительном волеизъявлении (Novoselova et al., 2019, р. 33).

В поле зрения законодателя, кстати, не попал момент (не)допустимости установления договорного запрета на вторичное обращение цифровых прав. Думается, что подход здесь должен быть в целом идентичным: уж если переход цифровых прав освобожден даже от санкционирования, ветирование трансферта тем более нелогично; кроме того, иное истолкование явно расходилось бы с общим посылом законодателя, стремящегося придать цифровым правам качество вполне оборотоспособного объекта⁷.

Перенося данные умозаключения на циркулирующие в качестве цифровых обязательственные права (а таковыми являются все утилитарные цифровые права, ч. 1 ст. 8 Закона об инвестплатформах) и многие цифровые финансовые активы, в том числе оцифрованные денежные требования (ч. 2 ст. 1 Закона о ЦФА), позволительно утверждать о купировании прежде всего вытекающей из п. 2 ст. 382 ГК РФ возможности установления режима санкционирования должником перехода кредиторских прав законом (напомним, что ГК РФ закрепляет разрешительный порядок для уступки требования по обязательству, в котором личность кредитора имеет существенное значение для должника (см. п. 2 ст. 388)⁸, и права на получение неденежного исполнения в ситуации, когда цессия приводит к тому, что исполнение обязательства становится значительно более обременительным для должника (п. 4 ст. 388)), а равно договором (например, при уступке права на получение неденежного исполнения согласно п. 4 ст. 388 ГК РФ).

Между тем в науке присутствует мнение о сохранении силы правил о согласовании с должником перехода прав кредитора по причине их специального характера. Так, А. В. Концевой полагает, что «по отношению к нормам п. 2, 3, 4 ст. 382 ГК РФ норма п. 3 ст. 141.1 ГК РФ является общей, следовательно… отсутствие согласия должника при переходе цифровых прав по криптовалютному обязательству… порождает… последствия, предусмотренные в п. 3 и 4 ст. 382 ГК РФ» (Kontsevoy, 2020, р. 16).

Приведенная аргументация видится не до конца убедительной: в приложении к предмету сделки, вызывающей переход кредиторских прав, правило п. 3 ст. 141.1 ГК РФ, наоборот, оправданно определить как специальное (ведь речь ведется о переходе не любых обязательственных прав, а исключительно цифровых). Помимо прочего, в условиях приуроченности конструкции цифровых прав в первую очередь к правам обязательственной природы устранение какого-либо влияния обсуждаемой нормы на применение стандартных предписаний о перемене лиц в обязательстве в значительной степени обесценивало бы ее значение. Другое дело, что пункт 3 ст. 141.1 ГК РФ регламентирует конкретный аспект механизма замены обладателя цифрового права (отсутствие необходимости в прохождении согласительной процедуры), а потому применение положений о перемене лиц в обязательстве, напрямую не касающихся обозначенного момента (в том числе п. 3 и 4 ст. 382 ГК РФ), отвергать сразу, конечно, нельзя.

Следовательно, стержневое «положение о перемене лиц в обязательстве, — в целом верно заявляют С. В. Одинцов и Э. Ю. Миронов, — при распоряжении цифровым правом устанавливается п. 3 ст. 141.1 ГК…» (Odintsov & Mironov, 2020)⁹.

Крайне важно иметь в виду, что вывод о приоритете обсуждаемой нормы в сравнении с правилами о перемене лиц в обязательстве (их своеобразном вытеснении и поглощении) органичен при отказе цифровым правам в статусе автономного объекта, соседствующего с обязательственными и иными имущественными правами и сущностно однопорядкового им (так как при ином раскладе вопрос о (не)применении положений об обязательствах к обороту цифровых прав переводился бы в плоскость проблематики (не)обоснованности использования приема аналогии закона либо (не)целесообразности соответствующего отсылочного регулирования¹⁰). И законодатель, думается, дает весомые поводы для такой интерпретации: прежде всего она явно коррелирует с легальной дефиницией цифровых прав в п. 1 ст. 141.1 ГК РФ, из которой усматривается стремление «интегрировать [цифровые права. — Ю. П.]… в систему гражданских прав, не создавая… принципиально новой… категории, оторванной от… существующих» (Dakhayeva, 2025, р. 177). Показательна в данном контексте и существенная трансформация законодательной трактовки бездокументарных ценных бумаг (конструкт которых, ставший, по точной ремарке А. В. Габова, «прообразом для создания цифрового права» (Novoselova et al., 2019, р. 34), очень близок к его модели¹¹), состоявшаяся одновременно с внедрением в ГК РФ общих указаний о цифровых правах: бездокументарные ценные бумаги, определяемые, как и цифровые права, в качестве обязательственных и иных прав¹² (п. 1 ст. 142 ГК РФ), более не признаются объектами, отличными от имущественных прав. Теперь речь идет не об их размежевании внутри группы объектов, обнимаемых понятием «иное имущество», а о включении бездокументарных ценных бумаг наряду с цифровыми правами в круг имущественных прав, которые, в свою очередь, относятся к другому, нежели вещи, имуществу.

Сообразно сказанному «цифровая трансформация имущественных прав, — авторитетно указывает Л. Ю. Василевская, — не означает возникновения нового… права», нужно говорить «о цифровом кодировании… имущественных прав, об их цифровом способе фиксации» (Vasilevskaya, 2020, р. 114)¹³; при этом данная установка, думается, сама по себе не препятствует отнесению цифровых прав к объектам гражданских прав¹⁴ (ведь имущественные права, в том числе в цифровой оболочке, таковыми являются, а обособление внутри них цифровых прав позволяет раскрыть специфику последних).

Другое дело, что оцифровка приводит к кардинальной модификации режимов соответствующих имущественных прав как объектов: их «специфика, — резонно подчеркивает Е. В. Вавилин, — заключается в цифровой форме… осуществления, но… не ограничивается исключительно формой» (Vavilin, 2024, р. 115); «…особенности осуществления цифровых прав, — справедливо констатирует А. А. Волос, — настолько необычны… что вряд ли можно их характерные черты сводить только к вопросам фиксации» (Volos, 2024b, р. 17) (т. е. цифровая форма существования права во многом детерминирует его содержательные параметры).

Но насколько обоснованно предложенное законодателем решение, особенно с учетом его универсальности, и адекватна ли оценка нормы п. 3 ст. 141.1 ГК РФ как императивной: что принципиально для (не)признания законным инициативно вводимого сценария оборота обязательственных прав в «цифровой обертке» с ведома должника?¹⁵

Вопросы квалификации предписания п. 3 ст. 141.1 ГК РФ как императивного или диспозитивного

Пункт 3 ст. 141.1 ГК РФ не предусматривает возможность установления каких-либо изъятий при его применении, причем не только в децентрализованном порядке, но и в нормативно-правовых актах (ср. с п. 2 ст. 141.1 ГК РФ, где четко заявляется о допустимости введения законом исключений). Тем не менее она лишена категоричности, поскольку правило сформулировано без явного запрета на пересмотр. В этой связи и с учетом разъяснений высших судебных инстанций касаемо критериев квалификации нормы как императивной или диспозитивной¹⁶ нельзя говорить о предустановленной императивности обсуждаемого положения.

Но, может быть, императивность вытекает из существа и целей законодательного регулирования отношений в области оборота цифровых прав (который соединяет два взаимосвязанных элемента: технический и правовой, что «существенно отражается на механизме взаимодействия… субъектов…» (Zaytsev, 2025, р. 96))? В данном измерении знаковым оказывается вопрос о характере сопряжения исследуемой нормы с базовым предписанием, в силу которого осуществление, распоряжение или ограничение распоряжения цифровыми правами возможны сугубо в информационной системе без обращения к третьему лицу (второе предложение п. 1 ст. 141.1 ГК РФ).

Гипотетически в п. 3 ст. 141.1 ГК РФ можно увидеть конкретное проявление означенной общей установки (притом что под третьим лицом, упоминаемым в п. 1 ст. 141.1, тогда будет мыслиться и обязанное по цифровому праву лицо). В этом ключе рассуждает З. И. Дахаева: присущий цифровым правам признак, в соответствии с которым их «осуществление и распоряжение [происходят. — Ю. П.] в информационной системе без обращения к третьему лицу…», «указывает на… возможность самостоятельной реализации прав… без необходимости взаимодействия с посредником или обязанной стороной…», что «характерно для децентрализованных систем» (Dakhayeva, 2025, р. 178).

Действительно, цифровое «бытие» имущественных прав, наряду с прочим, знаменует существенное упрощение их оборота: так, «операции с ЦФА могут быть выполнены практически мгновенно и без лишних бюрократических процедур», что «не только экономит время, но и уменьшает транзакционные издержки…» (Sarayeva, 2025, р. 644). Вместе с тем правило п. 1 ст. 141.1 ГК РФ очевидно сконструировано как антипод положения о распоряжении и ограничении распоряжения бездокументарными ценными бумагами (о родстве которых с цифровыми правами мы уже писали): в силу п. 3 ст. 149 ГК РФ операции с названными объектами производятся не иначе как посредством обращения к лицу, осуществляющему учет прав на бездокументарные ценные бумаги, для внесения соответствующих записей, тогда как пункт 1 ст. 141.1 ГК РФ, «привязав» цифровые права к информационной системе, напротив, фиксирует отсутствие потребности в обращении к третьему лицу. Соответственно, осуществление и обращение цифровых прав просто не предполагают внешнего юридического сопровождения, т. е. обладатель цифрового права контактирует не с субъектом, выполняющим функции регистратора, а, фигурально выражаясь, напрямую с информационной системой (именно к этому, пожалуй, в основном и сводится целеполагание императива второго предложения п. 1 ст. 141.1 ГК РФ¹⁷). Но и этот тезис не сто́ит понимать превратно, например в смысле отрицания наличия какой-либо системы учета: возникновение, переход, обременение и прекращение цифровых прав все равно требуют внесения соответствующей информации (записи) в информационную систему, причем такому внесению, как правило, придается правоустанавливающее значение¹⁸ (ч. 7 ст. 8 Закона об инвестплатформах, ч. 2 ст. 1, ч. 2, 5 и 6 ст. 4 Закона о ЦФА).

Таким образом, несмотря на тесную взаимосвязь сопоставляемых норм ст. 141.1 ГК РФ, позволительно утверждать об их самостоятельной смысловой нагрузке; представленное в п. 3 решение хотя и релевантно содержащемуся во втором предложении п. 1 предписанию, отнюдь не детерминируется им.

Кроме того, цифровому обороту разрешительный порядок совершения сделок (как таковой) не противопоказан. Как мы уже отмечали, п. 3 ст. 141.1 ГК РФ не обнуляет предусмотренную нормативным актом или договором обязательность санкционирования другими, нежели обязанный, субъектами действий по распоряжению цифровыми правами; не отменяется, кстати, и режим согласования с обладателем цифрового права перевода долга обязанным по цифровому праву лицом на другое лицо. При этом проверочная деятельность, в принципе, может проводиться и в информационной системе (пусть и своеобразно благодаря автоматизированности процессов¹⁹). Так, Закон об инвестплатформах прямо предусматривает необходимость обеспечения соблюдения в том числе условий обращения утилитарных цифровых прав, определенных в инвестиционном предложении, притом что список данных требований не является исчерпывающим (ч. 4 ст. 11, ч. 2 ст. 13); Закон о ЦФА возлагает на оператора информационной системы обязанность обеспечения невозможности внесения и (или) изменения записей о ЦФА в обход некоторых ограничений и запретов (п. 5 и 6 ч. 1 ст. 6). Тем самым роль оператора информационной системы не сводится к технической модерации, от него в серьезной степени, как справедливо поясняет В. Н. Лисица, «зависит юридическая судьба возникших в такой системе цифровых прав…» (Lisitsa, 2024, р. 152). Приведенные обстоятельства вновь свидетельствуют об известной условности жесткого противополагания функционалов лица, осуществляющего учет прав на бездокументарные ценные бумаги, и оператора информационной системы: последний, по здравому заключению Д. С. Четвергова, «выполняет целый ряд функций, присущих различным участникам традиционного рынка ценных бумаг» (Chetvergov, 2025, p. 129).

В свете изложенного правильно разделить мнение А. А. Волоса об отсутствии на текущий момент бесспорных оснований для оценки изучаемой нормы как императивной (в самом деле, «применяя критерии, изложенные в Постановлении «О свободе договора», можно… доказать, что положения… нельзя считать строго императивными», политико-правовое обоснование противоположного вывода затруднительно (Volos, 2024a, р. 262; Volos, 2024b, рp. 21–22)). Для устранения сомнений в этом законодателю следовало проявить бо́льшую решительность, установив явно выраженный запрет на отклонение от «циркуляра».

Помня, однако, об определенной востребованности в деловой среде механизмов контроля за обращением цифровых прав (по словам А. С. Генкина, «обычаи, уже сформировавшиеся на… рынке, зачастую предполагают установление… эмитентами ограничений на оборот…» (Novoselova et al., 2019, р. 36)²⁰), принимая в расчет содержательный плюрализм цифровых прав (не только денежные, но и натуральные обязательственные требования и т. д.) и разнообразие информационных систем (функционирующих в том числе, но не исключительно, на базе технологии распределенного реестра), а равно имея в виду достаточно деликатное нормирование последствий игнорирования договорного режима согласования с должником цессии (п. 3 и 4 ст. 388 ГК РФ), укажем на нецелесообразность придания исследуемому концепту характера константы; децентрализованная регламентация (невзирая на снижение мобильности объектов при введении отступлений от концепта), хотя бы в некоторых случаях, видится вполне приемлемой.

Примечательно, что законопроект в первоначальной версии совершенно иначе, в сравнении с итоговой редакцией ст. 141.1 ГК РФ, подходил к разрешению разбираемой дилеммы: в нем оговаривалось, что цифровые права могут переходить «на тех же условиях, что и объекты… права на которые они удостоверяют…»; т. е. необходимость санкционирования распорядительного акта обязанным лицом огульно не пресекалась, напротив, подразумевалось сохранение силы специальных правил об оборотоспособности активов, подтверждаемых цифровыми правами (в логике модели «право на право», не получившей, правда, в итоге законодательного воплощения, по крайней мере последовательного).

В развитие сказанного любопытен аспект (не)допустимости изменения изучаемого законоположения правилами информационной системы. Например, А. А. Волос отстаивает подход, в русле которого отличное от п. 3 ст. 141.1 ГК РФ положение может быть введено «сторонами отношений и (или) правилами информационных систем» (Volos, 2024b, р. 21).

Вообще децентрализованному «делегированному нормотворчеству в киберпространстве» (правда, под серьезным надзором со стороны государства, так как, в частности, утвержденные оператором правила информационной системы должны пройти согласование с Банком России согласно ч. 5 ст. 4 Закона об инвестплатформах, ст. 7 Закона о ЦФА) в настоящее время отводится чрезвычайно важная роль, что позволяет вслед за В. В. Зайцевым уверенно говорить о сочетании государственной и негосударственной регламентации как одной из характерных черт механизма гражданско-правового регулирования оборота цифровых активов (Zaytsev, 2025, рp. 99, 101) (более того, такой оборот в некотором смысле, как небеспочвенно заявляет П. А. Непомнящий, «происходит в меньшей степени по требованиям законодательства и в большей степени по правилам информационных систем» (Nepomnyashchiy, 2024, р. 201)).

Несмотря на сказанное, легитимность локальной регламентации анализируемого аспекта довольно сомнительна. ГК РФ прямо санкционирует упорядочение правилами информационной системы отношений в части:

а) содержания цифровых прав (п. 1 ст. 141.1 ГК РФ); ясно, что этот компонент напрямую переход цифрового права не затрагивает;

б) условий осуществления цифровых прав (п. 1 ст. 141.1 ГК РФ); между тем понятия «осуществление права» и «распоряжение правом» (включая его передачу) — в логике предписаний ст. 141.1 ГК РФ — не пересекаются и не подчиняются одно другому, а потому передача цифрового права буквально не является его осуществлением (аналогичный подход, кстати, избран законодателем и для бездокументарных ценных бумаг в соответствии с п. 1 ст. 142, п. 3 ст. 149 ГК РФ)²¹. Отсюда апеллирование для обоснования правомерности корректировки правилами информационной системы режима свободной передачи цифрового права к ч. 4 ст. 8 Закона об инвестплатформах (Volos, 2024b, р. 21) (где, как и в ГК РФ, фиксируется механизм определения условий именно осуществления цифрового права, а не распоряжения им) представляется ошибочным;

в) определения лица, имеющего возможность распоряжаться цифровым правом (приравниваемого по умолчанию к обладателю цифрового права); однако данный момент, опять же, не имеет отношения к собственно режиму (не)согласования совершения акта распоряжения цифровым правом.

Таким образом, «содержание права… и условия его осуществления… определяются не традиционными правовыми актами или договорами в полном объеме, а правилами конкретной информационной системы», что зримо «подчеркивает зависимость права от технологической среды его существования» (Dakhayeva, 2025, р. 178). Однако ГК РФ проблематику собственно оснований и условий передачи цифровых прав к предмету локальной регламентации не относит; не нацеливает на это и специальное законодательство (ч. 2 ст. 4 Закона об инвестплатформах, ч. 3 ст. 5 Закона о ЦФА).

Кроме того, поднормативное регулирование по интересующему нас аспекту должно быть сосредоточено, как представляется, преимущественно на технико-процедурных моментах (имеется в виду технико-процессуальная детерминированность цифровых прав, когда, как верно подчеркивает Н. Ш. Газгиреев, «содержательные аспекты и механизмы исполнения цифровых правомочий устанавливаются техническими протоколами и операционными правилами информационной экосистемы» (Gazgireyev, 2025, р. 84)). Часть 8 ст. 8 Закона об инвестплатформах вменяет оператору инвестиционной платформы в обязанность обеспечение всем ее участникам, прежде всего технической, возможности приобретать утилитарные цифровые права при их обращении, знакомиться с их содержанием, осуществлять их, а также распоряжаться ими. При этом правила инвестиционной платформы непременно должны содержать порядок внесения информации о возникновении, переходе и прекращении утилитарного цифрового права (ч. 7 ст. 8 Закона об инвестплатформах). Статья 4 Закона о ЦФА также акцентирует внимание на закреплении правилами информационной системы способов и порядка внесения соответствующих записей.

Наконец, даже при признании правомерности исследуемой децентрализованной регуляции речь в конечном счете все равно будет идти об определении условий обращения цифровых прав сторонами договора инвестирования (пусть с опорой на локальные правила и с их соблюдением)²². Неслучайно в п. 1 ст. 141.1 ГК РФ говорится об определении содержания и условий осуществления цифровых прав не собственно правилами информационной системы, а в соответствии с ними (поэтому заключать, что означенные моменты «будет определять именно информационная система» (Ovchinnikov & Fatkhi, 2019, р. 109), все-таки не совсем обоснованно). Солидаризируемся с С. В. Сарбашем в том, что подход, при котором «примат [в регламентации содержания и условий осуществления цифровых прав. — Ю. П.] отдается средству (информационной системе), а не праву», ущербен и ведет к искажению основных цивилистических начал (Novoselova et al., 2019, р. 39)²³. Еще более симптоматичны отдельные указания Закона об инвестплатформах: часть 4 ст. 8 исходит из того, что содержание и условия осуществления утилитарных цифровых прав определяет именно лицо, привлекающее инвестиции, хотя и руководствуясь правилами инвестиционной платформы; ч. 4 ст. 11 и ч. 2 ст. 13 предусматривают непреложность обеспечения в инвестиционной платформе соблюдения условий обращения утилитарных цифровых прав, которые определены в инвестиционном предложении, а не в правилах информационной платформы (притом что данные условия обязательно содержатся в инвестиционном предложении согласно ч. 2 ст. 13).

Заключение

Адаптация регулирования оборота цифровых прав к сущностной специфике последних выразилась в появлении в ГК РФ нормы о переходе цифрового права на основании сделки без согласия обязанного лица. Данное предписание при его трактовке как строгой максимы препятствует задействованию некоторых предусмотренных нормативными правовыми актами режимов согласования (например, оговоренного в п. 2 ст. 382 ГК РФ) и инициативному установлению разрешительного порядка сторонами. Между тем квалификация пункта 3 ст. 141.1 ГК РФ как императивного спорна (в том числе под углом зрения его соотнесения с существом и целями законодательной регламентации); мало того, имеются политико-правовые основания для отказа от восприятия концепта свободного трансферта цифровых прав как универсального и безусловного.